Дети 1940-х — о начале войны
Юрий Манн, Константин Федермессер, Ревекка Фрумкина и другие очевидцы рассказывают о том, как они встретили войну
Записала Катя Ламм
Ревекка Фрумкина, 9 лет
Москва
Война нас застала на даче. Это был абсолютный шок, хотя папа что-то предчувствовал. Его предчувствие я хорошо помню. Довольно быстро встал вопрос о том, что надо эвакуироваться. Я очень хорошо помню, что мама предлагала, чтобы папа, няня и я уехали — я уже не помню, с каким из возможных министерств. А она пока останется и потом, если нужно будет, уедет — вероятно, со своей поликлиникой. Папа был категорически против. Он сказал: «Во время войны семьи не делятся». И еще: «Главное, что нужно взять с собой, — это теплые вещи». У него был опыт бегства в 1914-м. Мама поступила ровно так, как он настаивал, и правильно сделала, потому что эшелон, с которым мы должны были ехать по ее плану, разбомбили.
Михаил Черненко, 15 лет
Харьков
Было воскресенье. Мы сидели за завтраком. Зазвонил телефон, отец встал из‑за стола. Одноминутный разговор: «Да нет, что вы», — кажется, сказал отец, положил трубку, вернулся за стол. Мама спросила, кто это. Отец назвал имя какого-то знакомого, который сказал, что что-то случилось. Завтрак продолжился.
После завтрака мы должны были ехать на вокзал, встречать мамину младшую сестру Анну Борисовну. Выходим из дому, садимся в недавно устроенный в Харькове троллейбус. Троллейбус заворачивает с Павловской площади, и на углу мы видим толпы людей, сбегающихся к универмагу и поднимающих голову. Там висит большой репродуктор. Мы доезжаем до вокзала, выходим из троллейбуса и слышим [доносящиеся из репродуктора] последние слова: «Враг будет разбит, победа будет за нами». И по всей площади крики: «Война с Германией, война с Германией!»
На вокзале толкотня страшная. Никакого радио в поездах еще нет. Едущие люди понятия не имеют о том, что мы только что слышали. Подходит поезд: открытые окна, радостные лица, машут руками, мужчины, женщины. А на вокзале плач, рыдания и полное непонимание.
Тамара Милешина, 16 лет
Москва
Я кончила восьмой класс, и мы поехали на дачу, в Подрезково. И вот вдруг 22‑го по радио объявляется война. В тот же вечер из Москвы приехал отец. Говорит: «Да не волнуйтесь, это два-три месяца продлится, не больше». Но с дачи мы, конечно, уехали.
Мы жили на Якиманке. Я уже вступила в комсомол, хорошо училась в школе и была обуреваема патриотическими чувствами. Мы с подружкой из нашего якиманского двора побежали в военкомат записываться в радистки. Но нас оттуда завернули. В первый месяц, до бомбежек, в быту ничего особенно не происходило. 22 июля случилась первая бомбежка — и очень страшная: помню в небе скрещенные лучи прожекторов, а в этих скрещениях гудящие самолеты.
Потом вышел приказ организовать среди жильцов дружины по охране от бомбежек и зажигательных бомб — чтобы те дежурили на крышах и чердаках. Там какие-то у нас ведра стояли, лопаты, щипцы металлические. Цель была, если попадет зажигалка, сбросить ее с чердака на улицу. И вот я попала в бригаду из трех человек.
Потом во время бомбежек мы с мамой ходили ночевать в метро, на «Площадь Революции». На станциях разрешалось спать только совсем старым или семьям с маленькими детьми. Мы брали какие-то подстилки и шли по туннелю, где сплошь лежали люди. А потом перестали туда ходить.
Рядом с домом была школа с газоубежищем. Туда пускали родителей с маленькими детьми, и там же жили ополченцы, которых еще не послали воевать. Школа была битком набита. Однажды мы услышали жуткий гул и потом взрыв. Оказалось, на школу сбросили огромную бомбу. Уже начинало рассветать. Двор был усыпан стеклом, а из школы слышались крики. Папа и наша соседка Марья Никитична, у которой к этому времени уже убили на фронте и мужа, и сына, полезли в это месиво. Страшно смотреть было.
Осенью школа уже не работала, ее заняли под госпиталь. Потом начались разговоры, что немцы близко. Уже полным ходом эвакуировались, очень многие уехали. 16 октября мы с сестрой вышли на Якиманку и пошли в сторону Калужской площади, там были хорошие магазины. И я очень хорошо помню такую картину: по Садовому кольцу, от Серпуховки вниз, к Крымскому мосту едут машины. Грузовики с солдатами, легковые с какими-то людьми и скарбом. И обозы с лошадьми, с телегами. Такая явная катастрофа. Но мы зашли в магазин и купили рыбу. А на улице стояла, несмотря ни на что, лоточница с замороженными сливами. И сливы мы тоже купили.
Хотя дома уже были заготовлены чемоданы, узлы, вечером мы легли спать. Вдруг звонит отец и говорит: «Через час я за вами заеду». Мама в панике начала что-то кидать в эти узлы, с перепугу завязала узел с подушками, с одеялами, пледы положила. Ночью приехал отец и отвез нас на Казанский вокзал. Там мгла и кишащее море людей. А у сестры перед этим был день рождения, и ей подарили духи «Красная Москва», тогда очень модные. Она взяла их, но в сутолоке на вокзале они выпали и разбились. И вот представляете, среди этой мглы, мрака — острый запах роскошных духов.
Юрий Манн, 12 лет
Москва
Ночные бомбардировки Москвы начались 22 июля. Они проходили с немецкой точностью и аккуратностью — можно было часы проверять. Объявляли: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!»
Первое время мама хватала меня за руку и вела в метро. Рядом с домом были две станции: «Кировская» (сейчас «Чистые пруды») и «Лермонтовская» («Красные Ворота»). «Чистые пруды» были закрыты во время войны: там был филиал штаба Верховного командования, и поезда проходили мимо. Даже говорили, что однажды там видели Сталина. И мы бежали на «Красные Ворота». Обычно мама брала с собой пишущую машинку — портативный ремингтон. Это была самая драгоценная вещь в нашем доме, которая ей была необходима как стенографистке. В одну руку машинку, в другую меня.
Во время войны иногда продавали что-то сверх карточек. В частности, суфле — сладкий напиток вроде киселя. За этим суфле выстраивались огромные очереди. Иногда родители водили меня в Консерваторию, и вот однажды перед началом концерта в бельэтаже мама вытащила бидон с суфле. И я лакал из этого бидона.
Константин Федермессер, 10 лет
Москва
О начале войны я узнал от отца. Он заведовал каким-то складом в районе Рижского вокзала, а жили мы в районе Крестовских переулков. Я вприпрыжку бегу и повторяю про себя: «О, война, война». Потому что очень интересно. Столько разговоров было об этой войне — и танки наши быстры, и прочее. Наконец-то началась война.
Это было утром, пустынная улица. Идет навстречу какой-то дядька. «Эх ты…» — говорит, и дал мне по шее. Несильно. Мол, ну что с тебя взять. Я перестал прыгать. Думаю: чего он мне по шее-то дал? Что тут такого плохого? То место на шее как будто сейчас ощущается.
Ирина Чернова, 11 лет
Москва
Когда началась война, я была в пионерском лагере. Мы все время слушали репродуктор, который говорил, что наши самолеты сбили столько-то самолетов противника. Мы не могли поверить, что война идет на нашей территории: война ведь может быть только на вражеской территории. И страшно радовались, когда объявляли, сколько самолетов сбили. Три самолета, четыре самолета… Мы прыгали и орали: «Ура, ура!» А потом нас быстренько привезли в Москву. Матерей и детей погрузили в теплушку и отправили в Набережные Челны.
Виктория Старицына, 12 лет
Ленинград
Утром встали, я пошла за хлебом в магазин. Смотрю — на столбах такие большие черные микрофоны. Стоит под ними публика, и все слушают, все такие озабоченные. А я думаю, что-то интересное произошло, какую-то войну объявили. Я на окно вспрыгнула — низкие окна были — и говорю: «Ура, война началась».
Все, конечно, сразу сникли, ходили взволнованные, что-то друг другу передавали. На следующий день пошли танки. Танки были все новенькие, на них сидели веселенькие солдатики, одетые во все зелененькое, аккуратненькие такие. Все улыбались. Мы, дети, стали с клумб рвать цветы, подбегали, давали им — как будто они возвращаются, а не едут на войну. Никто не знал, во что это выльется.
Марина Добрынина, 13 лет
Москва
Война витала в воздухе. Мы, дети, все время чувствовали, что вот-вот будет война. У меня день рождения 12 июня — ко мне приехала подруга. Вечером мы гуляли по саду и говорили о том, как страшно: «Ой, скоро война будет». А через десять дней началась война. Я шла из поликлиники по Садовому кольцу. Думаю: что такое, почему это около каждого столба, на котором репродуктор, стоит толпа. Потом выяснилось, это было сообщение Молотова о внезапном нападении на Советский Союз. Я села в электричку и поехала на дачу в Перловку. Еду и ничего не понимаю: тишина, какие-то странные, напряженные лица. Прихожу домой. Папа стоит на террасе, а я внизу. Смотрит на меня и говорит: «Марина, началась война».
Я начала топать ногами, кричать: «Я пойду на войну, я пойду воевать». Это была моя первая реакция. И вот началась наша военная жизнь. Родители вырыли на участке бомбоубежище буквой Г. Буквально за первые два месяца немцы дошли до Москвы. Немецкие мотоциклисты даже прорывались в Кунцево. Я начала вести дневник и описывала всю нашу военную жизнь.
Когда наступила зима, мы сидели одетые. Чернила замерзали, и мы не могли писать. Тогда вышел фильм «Тимур и его команда». Мы этот фильм обожали — и создали тимуровскую команду. Мы помогали семье Морозовой: там были дети, а отец ушел на фронт. Мы пилили дрова, помогали им в быту. И о нас написали в «Пионерской правде».
Еще мы ходили по домам и собирали подарки для Красной армии. Приезжали бойцы с комиссаром, и мы им дарили подарки — очень скромные, но очень нужные. Кисеты для табака, конверты для писем, варежки, носки теплые. Я выносила ящик с этими подарками, отдавала пионерский салют и говорила: «Дорогие защитники нашей Родины, спасибо вам, что защищаете нас от фашистов».
Однажды мы сидели в классе, и вдруг раздался грохот. Это сбросили бомбы. Нас тут же отпустили, мы бросились бежать. Я увидела разрушенные деревянные дома и знакомого старичка — окровавленный, он весь трясся. И двое убитых детей. Меня это настолько потрясло, что я бежала домой, плакала и кричала: «Гитлер проклятый, проклятый Гитлер. Я вырасту, я пойду на фронт санитаркой».
Юрий Манн, Константин Федермессер, Ревекка Фрумкина и другие очевидцы рассказывают о том, как они встретили войну
Записала Катя Ламм
Ревекка Фрумкина, 9 лет
Москва
Война нас застала на даче. Это был абсолютный шок, хотя папа что-то предчувствовал. Его предчувствие я хорошо помню. Довольно быстро встал вопрос о том, что надо эвакуироваться. Я очень хорошо помню, что мама предлагала, чтобы папа, няня и я уехали — я уже не помню, с каким из возможных министерств. А она пока останется и потом, если нужно будет, уедет — вероятно, со своей поликлиникой. Папа был категорически против. Он сказал: «Во время войны семьи не делятся». И еще: «Главное, что нужно взять с собой, — это теплые вещи». У него был опыт бегства в 1914-м. Мама поступила ровно так, как он настаивал, и правильно сделала, потому что эшелон, с которым мы должны были ехать по ее плану, разбомбили.
Михаил Черненко, 15 лет
Харьков
Было воскресенье. Мы сидели за завтраком. Зазвонил телефон, отец встал из‑за стола. Одноминутный разговор: «Да нет, что вы», — кажется, сказал отец, положил трубку, вернулся за стол. Мама спросила, кто это. Отец назвал имя какого-то знакомого, который сказал, что что-то случилось. Завтрак продолжился.
После завтрака мы должны были ехать на вокзал, встречать мамину младшую сестру Анну Борисовну. Выходим из дому, садимся в недавно устроенный в Харькове троллейбус. Троллейбус заворачивает с Павловской площади, и на углу мы видим толпы людей, сбегающихся к универмагу и поднимающих голову. Там висит большой репродуктор. Мы доезжаем до вокзала, выходим из троллейбуса и слышим [доносящиеся из репродуктора] последние слова: «Враг будет разбит, победа будет за нами». И по всей площади крики: «Война с Германией, война с Германией!»
На вокзале толкотня страшная. Никакого радио в поездах еще нет. Едущие люди понятия не имеют о том, что мы только что слышали. Подходит поезд: открытые окна, радостные лица, машут руками, мужчины, женщины. А на вокзале плач, рыдания и полное непонимание.
Тамара Милешина, 16 лет
Москва
Я кончила восьмой класс, и мы поехали на дачу, в Подрезково. И вот вдруг 22‑го по радио объявляется война. В тот же вечер из Москвы приехал отец. Говорит: «Да не волнуйтесь, это два-три месяца продлится, не больше». Но с дачи мы, конечно, уехали.
Мы жили на Якиманке. Я уже вступила в комсомол, хорошо училась в школе и была обуреваема патриотическими чувствами. Мы с подружкой из нашего якиманского двора побежали в военкомат записываться в радистки. Но нас оттуда завернули. В первый месяц, до бомбежек, в быту ничего особенно не происходило. 22 июля случилась первая бомбежка — и очень страшная: помню в небе скрещенные лучи прожекторов, а в этих скрещениях гудящие самолеты.
Потом вышел приказ организовать среди жильцов дружины по охране от бомбежек и зажигательных бомб — чтобы те дежурили на крышах и чердаках. Там какие-то у нас ведра стояли, лопаты, щипцы металлические. Цель была, если попадет зажигалка, сбросить ее с чердака на улицу. И вот я попала в бригаду из трех человек.
В то время я была влюблена в одного мальчика из нашего двора. Влюбленность эта была совершенно безнадежная, потому что он был на год старше. Так вот я попала в одну дружину с этим Глебом. Для меня это было счастье. Как только тревога — несусь на чердак. Представляете, война, тревога, бомбы, а я радуюсь, что надо бежать на крышу и дежурить.
Потом во время бомбежек мы с мамой ходили ночевать в метро, на «Площадь Революции». На станциях разрешалось спать только совсем старым или семьям с маленькими детьми. Мы брали какие-то подстилки и шли по туннелю, где сплошь лежали люди. А потом перестали туда ходить.
Рядом с домом была школа с газоубежищем. Туда пускали родителей с маленькими детьми, и там же жили ополченцы, которых еще не послали воевать. Школа была битком набита. Однажды мы услышали жуткий гул и потом взрыв. Оказалось, на школу сбросили огромную бомбу. Уже начинало рассветать. Двор был усыпан стеклом, а из школы слышались крики. Папа и наша соседка Марья Никитична, у которой к этому времени уже убили на фронте и мужа, и сына, полезли в это месиво. Страшно смотреть было.
Осенью школа уже не работала, ее заняли под госпиталь. Потом начались разговоры, что немцы близко. Уже полным ходом эвакуировались, очень многие уехали. 16 октября мы с сестрой вышли на Якиманку и пошли в сторону Калужской площади, там были хорошие магазины. И я очень хорошо помню такую картину: по Садовому кольцу, от Серпуховки вниз, к Крымскому мосту едут машины. Грузовики с солдатами, легковые с какими-то людьми и скарбом. И обозы с лошадьми, с телегами. Такая явная катастрофа. Но мы зашли в магазин и купили рыбу. А на улице стояла, несмотря ни на что, лоточница с замороженными сливами. И сливы мы тоже купили.
Хотя дома уже были заготовлены чемоданы, узлы, вечером мы легли спать. Вдруг звонит отец и говорит: «Через час я за вами заеду». Мама в панике начала что-то кидать в эти узлы, с перепугу завязала узел с подушками, с одеялами, пледы положила. Ночью приехал отец и отвез нас на Казанский вокзал. Там мгла и кишащее море людей. А у сестры перед этим был день рождения, и ей подарили духи «Красная Москва», тогда очень модные. Она взяла их, но в сутолоке на вокзале они выпали и разбились. И вот представляете, среди этой мглы, мрака — острый запах роскошных духов.
Юрий Манн, 12 лет
Москва
Ночные бомбардировки Москвы начались 22 июля. Они проходили с немецкой точностью и аккуратностью — можно было часы проверять. Объявляли: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!»
Первое время мама хватала меня за руку и вела в метро. Рядом с домом были две станции: «Кировская» (сейчас «Чистые пруды») и «Лермонтовская» («Красные Ворота»). «Чистые пруды» были закрыты во время войны: там был филиал штаба Верховного командования, и поезда проходили мимо. Даже говорили, что однажды там видели Сталина. И мы бежали на «Красные Ворота». Обычно мама брала с собой пишущую машинку — портативный ремингтон. Это была самая драгоценная вещь в нашем доме, которая ей была необходима как стенографистке. В одну руку машинку, в другую меня.
Помню прекрасно, какое впечатление на меня произвел приказ Сталина о том, что в Москве объявляется осадное положение. На домах висели приклеенные приказы, и меня особенно поразила первая фраза: «Сим объявляется в Москве осадное положение». «Сим» — этого старославянского слова я не знал, и оно внушило мне очень большое уважение. Последняя фраза тоже производила впечатление: «Паникеров и провокаторов расстреливать на месте».
Во время войны иногда продавали что-то сверх карточек. В частности, суфле — сладкий напиток вроде киселя. За этим суфле выстраивались огромные очереди. Иногда родители водили меня в Консерваторию, и вот однажды перед началом концерта в бельэтаже мама вытащила бидон с суфле. И я лакал из этого бидона.
Константин Федермессер, 10 лет
Москва
О начале войны я узнал от отца. Он заведовал каким-то складом в районе Рижского вокзала, а жили мы в районе Крестовских переулков. Я вприпрыжку бегу и повторяю про себя: «О, война, война». Потому что очень интересно. Столько разговоров было об этой войне — и танки наши быстры, и прочее. Наконец-то началась война.
Это было утром, пустынная улица. Идет навстречу какой-то дядька. «Эх ты…» — говорит, и дал мне по шее. Несильно. Мол, ну что с тебя взять. Я перестал прыгать. Думаю: чего он мне по шее-то дал? Что тут такого плохого? То место на шее как будто сейчас ощущается.
Ирина Чернова, 11 лет
Москва
Когда началась война, я была в пионерском лагере. Мы все время слушали репродуктор, который говорил, что наши самолеты сбили столько-то самолетов противника. Мы не могли поверить, что война идет на нашей территории: война ведь может быть только на вражеской территории. И страшно радовались, когда объявляли, сколько самолетов сбили. Три самолета, четыре самолета… Мы прыгали и орали: «Ура, ура!» А потом нас быстренько привезли в Москву. Матерей и детей погрузили в теплушку и отправили в Набережные Челны.
Виктория Старицына, 12 лет
Ленинград
Утром встали, я пошла за хлебом в магазин. Смотрю — на столбах такие большие черные микрофоны. Стоит под ними публика, и все слушают, все такие озабоченные. А я думаю, что-то интересное произошло, какую-то войну объявили. Я на окно вспрыгнула — низкие окна были — и говорю: «Ура, война началась».
Все, конечно, сразу сникли, ходили взволнованные, что-то друг другу передавали. На следующий день пошли танки. Танки были все новенькие, на них сидели веселенькие солдатики, одетые во все зелененькое, аккуратненькие такие. Все улыбались. Мы, дети, стали с клумб рвать цветы, подбегали, давали им — как будто они возвращаются, а не едут на войну. Никто не знал, во что это выльется.
Марина Добрынина, 13 лет
Москва
Война витала в воздухе. Мы, дети, все время чувствовали, что вот-вот будет война. У меня день рождения 12 июня — ко мне приехала подруга. Вечером мы гуляли по саду и говорили о том, как страшно: «Ой, скоро война будет». А через десять дней началась война. Я шла из поликлиники по Садовому кольцу. Думаю: что такое, почему это около каждого столба, на котором репродуктор, стоит толпа. Потом выяснилось, это было сообщение Молотова о внезапном нападении на Советский Союз. Я села в электричку и поехала на дачу в Перловку. Еду и ничего не понимаю: тишина, какие-то странные, напряженные лица. Прихожу домой. Папа стоит на террасе, а я внизу. Смотрит на меня и говорит: «Марина, началась война».
Я начала топать ногами, кричать: «Я пойду на войну, я пойду воевать». Это была моя первая реакция. И вот началась наша военная жизнь. Родители вырыли на участке бомбоубежище буквой Г. Буквально за первые два месяца немцы дошли до Москвы. Немецкие мотоциклисты даже прорывались в Кунцево. Я начала вести дневник и описывала всю нашу военную жизнь.
Мы стояли в очередях за продуктами и керосином. Ночью ходили в лес за дровами. Почему ночью? Боялись лесников. Копали мерзлую картошку, собирали мерзлую капусту. Мама меня оставила в Перловке, потому что все московские школы были закрыты, включая музыкальную. А в области школы работали. Наша школа была около железной дороги, и мы все время смотрели в окно на замаскированные эшелоны с танками, с орудиями. Зимой они были закрыты белыми полотнищами, а летом и осенью просто ветками.
Когда наступила зима, мы сидели одетые. Чернила замерзали, и мы не могли писать. Тогда вышел фильм «Тимур и его команда». Мы этот фильм обожали — и создали тимуровскую команду. Мы помогали семье Морозовой: там были дети, а отец ушел на фронт. Мы пилили дрова, помогали им в быту. И о нас написали в «Пионерской правде».
Еще мы ходили по домам и собирали подарки для Красной армии. Приезжали бойцы с комиссаром, и мы им дарили подарки — очень скромные, но очень нужные. Кисеты для табака, конверты для писем, варежки, носки теплые. Я выносила ящик с этими подарками, отдавала пионерский салют и говорила: «Дорогие защитники нашей Родины, спасибо вам, что защищаете нас от фашистов».
Однажды мы сидели в классе, и вдруг раздался грохот. Это сбросили бомбы. Нас тут же отпустили, мы бросились бежать. Я увидела разрушенные деревянные дома и знакомого старичка — окровавленный, он весь трясся. И двое убитых детей. Меня это настолько потрясло, что я бежала домой, плакала и кричала: «Гитлер проклятый, проклятый Гитлер. Я вырасту, я пойду на фронт санитаркой».