Чтение на 15 минут: «Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре»
Как книжный рынок стал важнейшей опорой политической пропаганды? В издательстве Individuum вышла книга Яна-Питера Барбиана «Литературная политика Третьего рейха» в переводе Сергея Ташкенова. Мы публикуем отрывок о черных списках и нежелании писателей принимать запреты.
Сожжение книг в Берлине. 1933 год© Imagno / Getty Images
Нацистская диктатура началась со сплошной вырубки. За редким исключением, начиная с 1933 года все, что мы сегодня относим к канону литературы Веймарской республики, было запрещено и последовательно устранено с немецкого книжного рынка. Публичные сожжения книг весной 1933 года, в рамках которых впервые были составлены черные списки нежелательной литературы, были с воодушевлением приняты не только массами, но и образованными гражданами. Выступая на книжном сожжении в Бонне 10 мая, германист Ганс Науман возмущался литературой платных библиотек, «большую часть которой за последние два десятилетия на нас вылили и которая настолько бесстыдно расшатывает и разлагает мировоззрение и мораль, что, просматривая каталоги, мы с потрясением недоумевали, где же были власти, где были обе Церкви, где была внутренняя миссия? По большей части эта литература, которую мы хотим сегодня символически уничтожить, была чужеродного и чужестранного происхождения, но, возможно, здесь она расплодилась больше, чем за рубежом, и — с этой точки зрения — она, по сути, была продолжением войны против Германии, только другими, более тонкими и более гнусными средствами и в еще более уязвимых местах» . Даже такой, казалось бы, респектабельный современник, как Эрнст Бертрам, германист из Кёльнского университета, пишущий для издательства Insel, в 1933 году отмечал «преимущества немецкой „реварваризации“» . Столкнувшись со множеством подобных пугающих заявлений, Томас Манн 27 мая в полном недоумении задался в дневнике вопросом: «Что у этих людей внутри? Если вернуться, будешь чужаком, не знающим, как себя вести. Так странно чувствовать, что, пока тебя нет, твоя страна куда-то катится и никак ее не вернуть» . Его брат Генрих с таким же потрясением взирал на «ненависть», которая расползалась по Германии в 1933 году, когда к власти пришли национал-социалисты: «Наименее цивилизованные сами по себе никогда не освоят всю зрелость интеллектуальной культуры и социального устройства, выросших на понятии человеческого долга ручаться друг за друга. Для этого нужны перебежчики» . Даже неэмигрировавший Ганс Каросса с отчаянной иронией жаловался на национал-социалистический активизм: «Нас очищают, промывают, просеивают, дезинфицируют, расслаивают, оздоровляют, нордируют, я уже чуть было не написал: отчуждают. Не лучшие перспективы для поэтов, которые, подобно природе, создают свои лучшие произведения, когда всего мало-мальски понамешано» .
Как писатели, не имевшие возможности или желания эмигрировать, реагировали на новые ограничения своей трудовой деятельности? Поначалу они не принимали запреты на книги. Франк Тисс, например, успешно выступил против полного запрета своих произведений, которого требовало Управление Розенберга . Писатель воспользовался связями в берлинских министерствах. В Министерстве культуры Пруссии он нашел поддержку как у Хинкеля, рейхскомиссара по вопросам театра, так и у министра культуры Руста . Хотя литотдел Рейхсминистерства пропаганды настаивал на запрете романов «Похищение невест» и «Проклятые» и не относил Тисса к числу авторов, заслуживающих поощрения , он позволил ему продолжить работу. Как и ряд коллег, Тисс переключился на написание сценариев для развлекательных фильмов . С романом 1937 года «Цусима», повествующим о морском сражении между японским и русским флотами 27–28 мая 1905 года с точки зрения союзника национал-социалистов — Японии, автор не только вернулся на книжный рынок с бестселлером, но и таким политическим поклоном заручился благосклонностью власть имущих. Вальтер фон Моло, у которого — в противоречие его «Воспоминаниям» 1957 года — не было проиндексировано ни одной книги, пошел еще дальше. В августе 1935 года он сообщил главреду Das Schwarze Korps Гунтеру д’Алькену, что перешел «от неарийского издателя за рубежом к арийскому издателю в Германии», а именно от Paul Zsolnay в Вене к Holle & Co. в Берлине . Более того, фон Моло искал личной защиты от нападок «нескольких диких догматиков, потому что он „не был поэтом народного толка“» не только у Булера, но и у Геббельса. Он подчеркивал свои немецко-национальные убеждения, которые выразил в романной трилогии «Народ пробуждается» (1918–1921) и развил в 1936 году романом «Евгений Савойский». Однако Геббельс счел составленный литотделом материал против Моло довольно щекотливым, в особенности потому, что тот выступал в защиту Ремарка; да и литературное Управление Розенберга решительно его не принимало .
Писатели в Берлине. 1927 годСлева направо: Вильгельм Шефер, Йозеф Понтен, Томас Манн, Герман Штер, Людвиг Фульда, Оскар Лёрке, Генрих Манн, Вильгельм фон Шольц, Александер Амерсдорфер, Вальтер фон Моло.© ullstein bild via Getty Images
Кто не чувствовал себя нужным Гитлеру и его национал-социалистическому правительству в 1933 году, быстро уходил в свой частный и профессиональный мир или его туда изгоняли. Если спросить, где жил Оскар Лёрке до своей ранней смерти в феврале 1941 года, то придется ответить: в литературе . Аналогичный уход в защищенную от власти эстетическую нишу можно наблюдать у многих других авторов. 17 мая 1933 года Каросса, которого Руст пытался завлечь в только что переформированную секцию поэзии Прусской академии искусств, писал Катарине Киппенберг: «Пусть новое государство обустраивает себя так, как ему будет угодно; я сохраню свою маленькую духовную империю свободной и независимой — я твердо убежден, что так я лучше всего послужу народу» . А 28 мая 1942 года он признался певице Гертруде Фуль, что ведет «двойную жизнь»: «одну во внешнем мире, который не отказывается от своих притязаний, другую в уединении и тиши — там и формируется нечто, что принадлежит только душе» . Даже такой воинствующий современник, как Ганс Фаллада, 9 января 1937 года написал из мекленбургской провинции своему издателю Эрнсту Ровольту, что хочет «улиткой обособиться от всего, что происходит в мире» . Что, впрочем, не помешало писателю поставить свои таланты на службу нацистскому государству, когда оно сделало ему такое предложение. Эмиль Барт, Рикарда Хух, Вильгельм Леман, Эрнст Пенцольдт, Рудольф Александер Шрёдер, Генрих Вольфганг Зайдель, Отто фон Таубе и молодые писатели, такие как Гельмут фон Кубе, Альбрехт Гёс, Манфред Хаусман, Петер Хухель, Фридрих Георг Юнгер, Герман Казак, Эдлеф Кёппен, Фридо Лампе, Генрих Лютцелер, Райнхольд Шнайдер или Ойген Готтлоб Винклер, гораздо последовательнее культивировали собственные представления о литературной эстетике, не имевшие ничего общего с политической реальностью. Те, кто публиковался в ежемесячном журнале Hochland, основанном Карлом Мутом в 1903 году и издававшемся в Kösel Verlag, изъявили тем самым преданность духу католичества, вступавшего во все более ожесточенный конфликт с национал-социализмом . Престижный журнал, тираж которого вырос с 5000 экземпляров в 1933 году до 12 000 экземпляров к 1939 году, пришлось закрыть в июне 1941 года по приказу Рейхсминистерства пропаганды. Более неоднозначная ситуация сложилась с выходившим с 1924 года «Журналом по евангелической духовной культуре» Eckart. С 1933-го его издавал Курт Иленфельд, который тогда же стал и директором берлинского издательства Eckart Verlag, а в 1934 году журнал получил новый подзаголовок «Поэзия, народность, вера» . С одной стороны, этот протестантский ежемесячник публиковал позиции «Исповедующей церкви», а также эссе и рецензии на книги критикующих режим авторов; с другой стороны, до 1939 года он неоднократно выражал одобрение успехам Гитлера во внутренней и внешней политике, умалчивая при этом о преследованиях и жестоком насилии в отношении евреев и политических противников. Журнал печатал и статьи авторов, близких к нацистскому государству и его идеологии. Вторая мировая война также нашла одобрение в контексте авторитарности государства, национальной перспективы и традиций прусской солдатчины. Однако это не уберегло журнал, еще с 1941–1942 годов ощущавший на себе ограничения на бумагу: после апрельского квартального номера он прекратил выходить до сентября 1943 года.
Авторы, попавшие под действие расового законодательства, политически «обремененные» или уязвимые из-за произведений времен Веймарской республики, вели себя и писали как можно более незаметно, чтобы не подвергать свое положение еще большему риску. Это касается Штефана Андреса, Вернера Бергенгрюна, Рудольфа Брунграбера, Вильгельма Хаузенштайна, Йохена Клеппера, Фридриха Альфреда Шмид-Нёрра, Отто Зура, Йозефа Винклера: из-за неарийских браков они могли продолжать работать только по спецразрешению рейхсминистра пропаганды, которое в любой момент могло быть отозвано; то же касается и Альфреда Андерша, Фридриха Бишоффа, Карла Брёгера, Акселя Эггебрехта, Эриха Кнауфа, Эма Велька, Эрнста Вихерта: из-за политических установок или критики нацистского режима им пришлось какое-то время провести в концлагерях или тюрьмах; касается и Вальтера Бауэра, Эрнста Глезера, Теодора Хойса, Эриха Кестнера, графа Германа Кайзерлинга, Герхарта Поля или Эрика Регера: в сфере публицистики они считались одними из самых видных противников национал-социализма во времена Веймарской республики; касается и Эрнста Барлаха, Казимира Эдшмида, Герберта Ойленберга, Георга Кайзера: их произведения были отвергнуты по формально-эстетическим и «моральным» причинам; касается и конфессиональных авторов, таких как Карл Барт, Дитрих Бонхёффер, Петер Дёрфлер, Теодор Хеккер, Курт Иленфельд, Йохен Клеппер или Райнхольд Шнайдер: с 1940 года им приходилось ожидать усугубления репрессий и отказов в выдаче лицензий на бумагу для издания книг. Готфрид Бенн после нападок со стороны Das Schwarze Korps в мае 1936 года за подборку стихов, опубликованную Deutsche Verlags-Anstalt, также решил «ни с кем и ни о чем больше не говорить, не писать, не общаться» . 14 февраля 1937 года Эрнст Юнгер сообщил брату Фридриху Георгу из своей удаленной резиденции в Иберлингене на Боденском озере, что намерен «в ближайшие годы занять более жесткую позицию в политике, целиком и полностью оставив подобное в прошлом. Я также сокращу число знакомых, если они будут политически или еще как-либо незначительны. <…> Я не обязан, подобно Атланту, нести на плечах все хребты вздора — я лучше отправлюсь на поиски яблок Гесперид» . Было ли это уже «внутренней эмиграцией»? Или скорее элитарное бегство от отвратительных политических реалий национал-социалистической Германии, которую Юнгер, будучи противником Веймарской республики, безусловно, поощрял и за которую в 1939–1940 годах вновь отправился на войну.
.jpg)
Эрнст Юнгер. 1920-е годыWikimedia Commons
Однако, несмотря на необходимость идти на компромисс по содержанию и форме в книгах, опубликованных после 1933 года, упомянутые авторы не поддавались настойчивым требованиям создавать новую национал-социалистическую поэзию, которые исходили от национал-социалистических культурфункционеров, таких как Геббельс, Розенберг, Булер, Хедерих, Хэгерт или Йост, от литературных критиков, таких как Гельмут Лангенбухер, Пауль Фехтер, Вильгельм Штапель или Уилл Феспер, и от германистов, таких как Элизабет и Герберт А. Френцель, Герхард Фрикке, Хайнц Киндерман, Франц Кох, Вальтер Линден, Арно Муло, Йозеф Надлер, Ганс Науман, Юлиус Петерзен и Бенно фон Визе. После публикации первых литературных произведений в сентябре 1934 года Герман Штрезау заявил: «кажется, что можно писать, не идя на уступки нацистской идеологии» . Подобно Штрезау, Мартин Бехайм-Шварцбах, Отто Флаке, Альбрехт Гёс, Себастьян Хафнер, Эрнст Хаймеран, Густав Рене Хокке, Герман Казак, Курт Кузенберг, Александр Лернет-Холениа, Оскар Лёрке, Эрнст Пенцольдт, Сигизмунд фон Радецки, Ода Шефер, Дольф Штернбергер и Вольфганг Вайраух пользовались возможностью писать для ежедневных газет и журналов фельетоны, свободные от идеологии или критикующие эпоху «в манере Свифта» . В Lektoren-Brief от декабря 1940 года Литературное управление Розенберга даже обнаружило целое «междуцарствие» авторов, к чьим «внутренним установкам и убеждениям, выраженным в их произведениях, нам следует относиться с особой осторожностью» . Эти авторы «в большинстве своем, по отдельности не демонстрируя ярко выраженную физиономию, обнаруживают больше сходства с литераторством времен до 1933 года, чем с народной поэзией эпохи». Особую тревогу вызывает появление «литературной клики», «которая уже демонстрирует претензии на духовную власть и, похоже, завоевывает все больше читателей». Даже в национал-социалистических газетах книжная критика терпит неудачу перед лицом этого вызова.
Как книжный рынок стал важнейшей опорой политической пропаганды? В издательстве Individuum вышла книга Яна-Питера Барбиана «Литературная политика Третьего рейха» в переводе Сергея Ташкенова. Мы публикуем отрывок о черных списках и нежелании писателей принимать запреты.
Нацистская диктатура началась со сплошной вырубки. За редким исключением, начиная с 1933 года все, что мы сегодня относим к канону литературы Веймарской республики, было запрещено и последовательно устранено с немецкого книжного рынка. Публичные сожжения книг весной 1933 года, в рамках которых впервые были составлены черные списки нежелательной литературы, были с воодушевлением приняты не только массами, но и образованными гражданами. Выступая на книжном сожжении в Бонне 10 мая, германист Ганс Науман возмущался литературой платных библиотек, «большую часть которой за последние два десятилетия на нас вылили и которая настолько бесстыдно расшатывает и разлагает мировоззрение и мораль, что, просматривая каталоги, мы с потрясением недоумевали, где же были власти, где были обе Церкви, где была внутренняя миссия? По большей части эта литература, которую мы хотим сегодня символически уничтожить, была чужеродного и чужестранного происхождения, но, возможно, здесь она расплодилась больше, чем за рубежом, и — с этой точки зрения — она, по сути, была продолжением войны против Германии, только другими, более тонкими и более гнусными средствами и в еще более уязвимых местах» . Даже такой, казалось бы, респектабельный современник, как Эрнст Бертрам, германист из Кёльнского университета, пишущий для издательства Insel, в 1933 году отмечал «преимущества немецкой „реварваризации“» . Столкнувшись со множеством подобных пугающих заявлений, Томас Манн 27 мая в полном недоумении задался в дневнике вопросом: «Что у этих людей внутри? Если вернуться, будешь чужаком, не знающим, как себя вести. Так странно чувствовать, что, пока тебя нет, твоя страна куда-то катится и никак ее не вернуть» . Его брат Генрих с таким же потрясением взирал на «ненависть», которая расползалась по Германии в 1933 году, когда к власти пришли национал-социалисты: «Наименее цивилизованные сами по себе никогда не освоят всю зрелость интеллектуальной культуры и социального устройства, выросших на понятии человеческого долга ручаться друг за друга. Для этого нужны перебежчики» . Даже неэмигрировавший Ганс Каросса с отчаянной иронией жаловался на национал-социалистический активизм: «Нас очищают, промывают, просеивают, дезинфицируют, расслаивают, оздоровляют, нордируют, я уже чуть было не написал: отчуждают. Не лучшие перспективы для поэтов, которые, подобно природе, создают свои лучшие произведения, когда всего мало-мальски понамешано» .
Как писатели, не имевшие возможности или желания эмигрировать, реагировали на новые ограничения своей трудовой деятельности? Поначалу они не принимали запреты на книги. Франк Тисс, например, успешно выступил против полного запрета своих произведений, которого требовало Управление Розенберга . Писатель воспользовался связями в берлинских министерствах. В Министерстве культуры Пруссии он нашел поддержку как у Хинкеля, рейхскомиссара по вопросам театра, так и у министра культуры Руста . Хотя литотдел Рейхсминистерства пропаганды настаивал на запрете романов «Похищение невест» и «Проклятые» и не относил Тисса к числу авторов, заслуживающих поощрения , он позволил ему продолжить работу. Как и ряд коллег, Тисс переключился на написание сценариев для развлекательных фильмов . С романом 1937 года «Цусима», повествующим о морском сражении между японским и русским флотами 27–28 мая 1905 года с точки зрения союзника национал-социалистов — Японии, автор не только вернулся на книжный рынок с бестселлером, но и таким политическим поклоном заручился благосклонностью власть имущих. Вальтер фон Моло, у которого — в противоречие его «Воспоминаниям» 1957 года — не было проиндексировано ни одной книги, пошел еще дальше. В августе 1935 года он сообщил главреду Das Schwarze Korps Гунтеру д’Алькену, что перешел «от неарийского издателя за рубежом к арийскому издателю в Германии», а именно от Paul Zsolnay в Вене к Holle & Co. в Берлине . Более того, фон Моло искал личной защиты от нападок «нескольких диких догматиков, потому что он „не был поэтом народного толка“» не только у Булера, но и у Геббельса. Он подчеркивал свои немецко-национальные убеждения, которые выразил в романной трилогии «Народ пробуждается» (1918–1921) и развил в 1936 году романом «Евгений Савойский». Однако Геббельс счел составленный литотделом материал против Моло довольно щекотливым, в особенности потому, что тот выступал в защиту Ремарка; да и литературное Управление Розенберга решительно его не принимало .
Кто не чувствовал себя нужным Гитлеру и его национал-социалистическому правительству в 1933 году, быстро уходил в свой частный и профессиональный мир или его туда изгоняли. Если спросить, где жил Оскар Лёрке до своей ранней смерти в феврале 1941 года, то придется ответить: в литературе . Аналогичный уход в защищенную от власти эстетическую нишу можно наблюдать у многих других авторов. 17 мая 1933 года Каросса, которого Руст пытался завлечь в только что переформированную секцию поэзии Прусской академии искусств, писал Катарине Киппенберг: «Пусть новое государство обустраивает себя так, как ему будет угодно; я сохраню свою маленькую духовную империю свободной и независимой — я твердо убежден, что так я лучше всего послужу народу» . А 28 мая 1942 года он признался певице Гертруде Фуль, что ведет «двойную жизнь»: «одну во внешнем мире, который не отказывается от своих притязаний, другую в уединении и тиши — там и формируется нечто, что принадлежит только душе» . Даже такой воинствующий современник, как Ганс Фаллада, 9 января 1937 года написал из мекленбургской провинции своему издателю Эрнсту Ровольту, что хочет «улиткой обособиться от всего, что происходит в мире» . Что, впрочем, не помешало писателю поставить свои таланты на службу нацистскому государству, когда оно сделало ему такое предложение. Эмиль Барт, Рикарда Хух, Вильгельм Леман, Эрнст Пенцольдт, Рудольф Александер Шрёдер, Генрих Вольфганг Зайдель, Отто фон Таубе и молодые писатели, такие как Гельмут фон Кубе, Альбрехт Гёс, Манфред Хаусман, Петер Хухель, Фридрих Георг Юнгер, Герман Казак, Эдлеф Кёппен, Фридо Лампе, Генрих Лютцелер, Райнхольд Шнайдер или Ойген Готтлоб Винклер, гораздо последовательнее культивировали собственные представления о литературной эстетике, не имевшие ничего общего с политической реальностью. Те, кто публиковался в ежемесячном журнале Hochland, основанном Карлом Мутом в 1903 году и издававшемся в Kösel Verlag, изъявили тем самым преданность духу католичества, вступавшего во все более ожесточенный конфликт с национал-социализмом . Престижный журнал, тираж которого вырос с 5000 экземпляров в 1933 году до 12 000 экземпляров к 1939 году, пришлось закрыть в июне 1941 года по приказу Рейхсминистерства пропаганды. Более неоднозначная ситуация сложилась с выходившим с 1924 года «Журналом по евангелической духовной культуре» Eckart. С 1933-го его издавал Курт Иленфельд, который тогда же стал и директором берлинского издательства Eckart Verlag, а в 1934 году журнал получил новый подзаголовок «Поэзия, народность, вера» . С одной стороны, этот протестантский ежемесячник публиковал позиции «Исповедующей церкви», а также эссе и рецензии на книги критикующих режим авторов; с другой стороны, до 1939 года он неоднократно выражал одобрение успехам Гитлера во внутренней и внешней политике, умалчивая при этом о преследованиях и жестоком насилии в отношении евреев и политических противников. Журнал печатал и статьи авторов, близких к нацистскому государству и его идеологии. Вторая мировая война также нашла одобрение в контексте авторитарности государства, национальной перспективы и традиций прусской солдатчины. Однако это не уберегло журнал, еще с 1941–1942 годов ощущавший на себе ограничения на бумагу: после апрельского квартального номера он прекратил выходить до сентября 1943 года.
Авторы, попавшие под действие расового законодательства, политически «обремененные» или уязвимые из-за произведений времен Веймарской республики, вели себя и писали как можно более незаметно, чтобы не подвергать свое положение еще большему риску. Это касается Штефана Андреса, Вернера Бергенгрюна, Рудольфа Брунграбера, Вильгельма Хаузенштайна, Йохена Клеппера, Фридриха Альфреда Шмид-Нёрра, Отто Зура, Йозефа Винклера: из-за неарийских браков они могли продолжать работать только по спецразрешению рейхсминистра пропаганды, которое в любой момент могло быть отозвано; то же касается и Альфреда Андерша, Фридриха Бишоффа, Карла Брёгера, Акселя Эггебрехта, Эриха Кнауфа, Эма Велька, Эрнста Вихерта: из-за политических установок или критики нацистского режима им пришлось какое-то время провести в концлагерях или тюрьмах; касается и Вальтера Бауэра, Эрнста Глезера, Теодора Хойса, Эриха Кестнера, графа Германа Кайзерлинга, Герхарта Поля или Эрика Регера: в сфере публицистики они считались одними из самых видных противников национал-социализма во времена Веймарской республики; касается и Эрнста Барлаха, Казимира Эдшмида, Герберта Ойленберга, Георга Кайзера: их произведения были отвергнуты по формально-эстетическим и «моральным» причинам; касается и конфессиональных авторов, таких как Карл Барт, Дитрих Бонхёффер, Петер Дёрфлер, Теодор Хеккер, Курт Иленфельд, Йохен Клеппер или Райнхольд Шнайдер: с 1940 года им приходилось ожидать усугубления репрессий и отказов в выдаче лицензий на бумагу для издания книг. Готфрид Бенн после нападок со стороны Das Schwarze Korps в мае 1936 года за подборку стихов, опубликованную Deutsche Verlags-Anstalt, также решил «ни с кем и ни о чем больше не говорить, не писать, не общаться» . 14 февраля 1937 года Эрнст Юнгер сообщил брату Фридриху Георгу из своей удаленной резиденции в Иберлингене на Боденском озере, что намерен «в ближайшие годы занять более жесткую позицию в политике, целиком и полностью оставив подобное в прошлом. Я также сокращу число знакомых, если они будут политически или еще как-либо незначительны. <…> Я не обязан, подобно Атланту, нести на плечах все хребты вздора — я лучше отправлюсь на поиски яблок Гесперид» . Было ли это уже «внутренней эмиграцией»? Или скорее элитарное бегство от отвратительных политических реалий национал-социалистической Германии, которую Юнгер, будучи противником Веймарской республики, безусловно, поощрял и за которую в 1939–1940 годах вновь отправился на войну.
Однако, несмотря на необходимость идти на компромисс по содержанию и форме в книгах, опубликованных после 1933 года, упомянутые авторы не поддавались настойчивым требованиям создавать новую национал-социалистическую поэзию, которые исходили от национал-социалистических культурфункционеров, таких как Геббельс, Розенберг, Булер, Хедерих, Хэгерт или Йост, от литературных критиков, таких как Гельмут Лангенбухер, Пауль Фехтер, Вильгельм Штапель или Уилл Феспер, и от германистов, таких как Элизабет и Герберт А. Френцель, Герхард Фрикке, Хайнц Киндерман, Франц Кох, Вальтер Линден, Арно Муло, Йозеф Надлер, Ганс Науман, Юлиус Петерзен и Бенно фон Визе. После публикации первых литературных произведений в сентябре 1934 года Герман Штрезау заявил: «кажется, что можно писать, не идя на уступки нацистской идеологии» . Подобно Штрезау, Мартин Бехайм-Шварцбах, Отто Флаке, Альбрехт Гёс, Себастьян Хафнер, Эрнст Хаймеран, Густав Рене Хокке, Герман Казак, Курт Кузенберг, Александр Лернет-Холениа, Оскар Лёрке, Эрнст Пенцольдт, Сигизмунд фон Радецки, Ода Шефер, Дольф Штернбергер и Вольфганг Вайраух пользовались возможностью писать для ежедневных газет и журналов фельетоны, свободные от идеологии или критикующие эпоху «в манере Свифта» . В Lektoren-Brief от декабря 1940 года Литературное управление Розенберга даже обнаружило целое «междуцарствие» авторов, к чьим «внутренним установкам и убеждениям, выраженным в их произведениях, нам следует относиться с особой осторожностью» . Эти авторы «в большинстве своем, по отдельности не демонстрируя ярко выраженную физиономию, обнаруживают больше сходства с литераторством времен до 1933 года, чем с народной поэзией эпохи». Особую тревогу вызывает появление «литературной клики», «которая уже демонстрирует претензии на духовную власть и, похоже, завоевывает все больше читателей». Даже в национал-социалистических газетах книжная критика терпит неудачу перед лицом этого вызова.